Неточные совпадения
— Другие, все… Намедни Сонечка смотрела на тебя и на меня,
улыбалась, и эти все
господа и госпожи, что были с ней, тоже.
— Видно,
барин, — говорил он мне,
улыбаясь и поправляя шляпу, — что ты на Анютку нашу призарился.
На сцене певица, блестя обнаженными плечами и бриллиантами, нагибаясь и
улыбаясь, собирала с помощью тенора, державшего ее за руку, неловко перелетавшие через рампу букеты и подходила к
господину с рядом по середине блестевших помадой волос, тянувшемуся длинными руками через рампу с какою-то вещью, — и вся публика в партере, как и в ложах, суетилась, тянулась вперед, кричала и хлопала.
— Я не имею удовольствия знать этого
господина Левина, —
улыбаясь сказал Вронский, — но, вероятно, он никогда не видал тех машин, которые он осуждает. А если видел и испытывал, то кое-как, и не заграничную, а какую-нибудь русскую. А какие же тут могут быть взгляды?
Матвей положил руки в карманы своей жакетки, отставил ногу и молча, добродушно, чуть-чуть
улыбаясь, посмотрел на своего
барина.
— Поэтому для обрусения инородцев есть одно средство — выводить как можно больше детей. Вот мы с братом хуже всех действуем. А вы,
господа женатые люди, в особенности вы, Степан Аркадьич, действуете вполне патриотически; у вас сколько? — обратился он, ласково
улыбаясь хозяину и подставляя ему крошечную рюмочку.
Продолжительное отсутствие сына начинало беспокоить Николая Петровича; он вскрикнул, заболтал ногами и подпрыгнул на диване, когда Фенечка вбежала к нему с сияющими глазами и объявила о приезде «молодых
господ»; сам Павел Петрович почувствовал некоторое приятное волнение и снисходительно
улыбался, потрясая руки возвратившихся странников.
— Муж мой. (Ермолай
улыбнулся про себя.) А разве вам
барин говорил обо мне? — прибавила Арина после небольшого молчанья.
Прочие дворяне сидели на диванах, кучками жались к дверям и подле окон; один, уже, немолодой, но женоподобный по наружности помещик, стоял в уголку, вздрагивал, краснел и с замешательством вертел у себя на желудке печаткою своих часов, хотя никто не обращал на него внимания; иные
господа, в круглых фраках и клетчатых панталонах работы московского портного, вечного цехового мастера Фирса Клюхина, рассуждали необыкновенно развязно и бойко, свободно поворачивая своими жирными и голыми затылками; молодой человек, лет двадцати, подслеповатый и белокурый, с ног до головы одетый в черную одежду, видимо робел, но язвительно
улыбался…
Долго рядчик пел, не возбуждая слишком сильного сочувствия в своих слушателях; ему недоставало поддержки хора; наконец, при одном особенно удачном переходе, заставившем
улыбнуться самого Дикого-Барина, Обалдуй не выдержал и вскрикнул от удовольствия.
В числе этих любителей преферанса было: два военных с благородными, но слегка изношенными лицами, несколько штатских особ, в тесных, высоких галстухах и с висячими, крашеными усами, какие только бывают у людей решительных, но благонамеренных (эти благонамеренные люди с важностью подбирали карты и, не поворачивая головы, вскидывали сбоку глазами на подходивших); пять или шесть уездных чиновников, с круглыми брюшками, пухлыми и потными ручками и скромно неподвижными ножками (эти
господа говорили мягким голосом, кротко
улыбались на все стороны, держали свои игры у самой манишки и, козыряя, не стучали по столу, а, напротив, волнообразно роняли карты на зеленое сукно и, складывая взятки, производили легкий, весьма учтивый и приличный скрип).
Расстроенный, взволнованный Недопюскин не расслышал слов незнакомого ему
господина, но прочие тотчас все замолкли; остряк снисходительно
улыбнулся.
— Ну, вот и слава тебе, господи, — сказал возница, надевая сапог, подмигивая Самгину,
улыбаясь: — Мы,
господин, ничего этого не видели — верно? Магазея — отперта, а — как, нам не известно. Отперта, стало быть, ссуду выдают, — так ли?
— А вы и не знали! — подмигнул ему Митя, насмешливо и злобно
улыбнувшись. — А что, коль не скажу? От кого тогда узнать? Знали ведь о знаках-то покойник, я да Смердяков, вот и все, да еще небо знало, да оно ведь вам не скажет. А фактик-то любопытный, черт знает что на нем можно соорудить, ха-ха! Утешьтесь,
господа, открою, глупости у вас на уме. Не знаете вы, с кем имеете дело! Вы имеете дело с таким подсудимым, который сам на себя показывает, во вред себе показывает! Да-с, ибо я рыцарь чести, а вы — нет!
Нехлюдов вышел из сада и подошел к крыльцу, у которого стояли две растрепанные бабы, из которых одна, очевидно, была на сносе беременна. На ступеньках крыльца, сложив руки в карманы парусинного пальто, стоял приказчик. Увидав
барина, бабы замолчали и стали оправлять сбившиеся платки на головах, а приказчик вынул руки из карманов и стал
улыбаться.
Господь, однако, всех нас умнее: он только
улыбнется, а самый премудрый человек уж и в дураках мигает.
— Было, было-с, а не ей, так Рогожину-с, всё равно, Рогожину-с… и даже
господину Терентьеву было, для передачи, однажды-с, от лица с буквы А, — подмигнул и
улыбнулся Лебедев.
— Я, пожалуй, и очень не прочь прибавить, —
улыбаясь продолжал Евгений Павлович, — что всё, что я выслушал от ваших товарищей,
господин Терентьев, и всё, что вы изложили сейчас, и с таким несомненным талантом, сводится, по моему мнению, к теории восторжествования права, прежде всего и мимо всего, и даже с исключением всего прочего, и даже, может быть, прежде исследования, в чем и право-то состоит? Может быть, я ошибаюсь?
— Вы клевещете, Лебедев, — проговорил он,
улыбаясь, — вас очень огорчил ваш племянник. Не верьте ему, Лизавета Прокофьевна. Уверяю вас, что Горские и Даниловы только случаи, а эти только… ошибаются… Только мне бы не хотелось здесь, при всех. Извините, Лизавета Прокофьевна, они войдут, я их вам покажу, а потом уведу. Пожалуйте,
господа!
— Я понимаю,
господа, — начал он, по-прежнему дрожа и осекаясь на каждом слове, — что я мог заслужить ваше личное мщение, и… жалею, что замучил вас этим бредом (он указал на рукопись), а впрочем, жалею, что совсем не замучил… (он глупо
улыбнулся), замучил, Евгений Павлыч? — вдруг перескочил он к нему с вопросом, — замучил или нет? Говорите!
Кулачный
господин при слове «бокс» только презрительно и обидчиво
улыбался и, с своей стороны, не удостоивая соперника явного прения, показывал иногда, молча, как бы невзначай, или, лучше сказать, выдвигал иногда на вид одну совершенно национальную вещь — огромный кулак, жилистый, узловатый, обросший каким-то рыжим пухом, и всем становилось ясно, что если эта глубоко национальная вещь опустится без промаху на предмет, то действительно только мокренько станет.
Сколько ни заговаривал дядя с братáнишнами, они только весело
улыбались, но ни та ни другая словечка не проронила. Крепко держа друг дружку за рубашки, жались они к матери, посматривали на дядю и посмеивались старому ли смеху, что под лавкой был, обещанным ли пряникам,
Господь их ведает.
— Ну вот на старости лет еще дочку
Господь даровал. Все дочки да дочки! — обнимая Дуню, сказал,
улыбаясь, до слез растроганный Чапурин. — Ин быть по-твоему. Здравствуй, дочка богоданная! Смотри ж у меня, нового отца слушаться, а он постарается, чтоб у тебя было все цело и сохранно. И в обиду не дам тебя никому.
— Идет, — радостно и самодовольно
улыбаясь, вскликнул Василий Петрович. — А не в пример бы лучше здесь же, на пароходе, покончить. Два бы рублика взяли, десять процентов, по вашему слову, скидки. По рублю бы по восьми гривен и порешили… Подумайте, Никита Федорыч, сообразитесь, — ей-Богу, не останетесь в обиде. Уверяю вас честным словом вот перед самим
Господом Богом. Деньги бы все сполна сейчас же на стол…
— Да так… не стоит и рассказывать… — уклончиво
улыбнулся репортер. — Пустяк… Давайте-ка сюда вашу рюмку,
господин Ярченко.
Тамара вслушивалась в давно знакомые, но давно уже слышанные слова и горько
улыбалась. Вспомнились ей страстные, безумные слова Женьки, полные такого безысходного отчаяния и неверия… Простит ей или не простит всемилостивый, всеблагий
господь се грязную, угарную, озлобленную, поганую жизнь? Всезнающий, неужели отринешь ты ее — жалкую бунтовщицу, невольную развратницу, ребенка, произносившего хулы на светлое, святое имя твое? Ты — доброта, ты — утешение наше!
— Ничего — живем да хлеб жуем, — отвечал,
улыбаясь, Чапурин. — Тебя как
Господь милует?.. Хозяюшка здорова ль?.. Деточки?
— Подаст
Господь пищу на обитель нищу!.. — сквозь слезы
улыбаясь, прибавила мать Виринея. — С тобой одна рука в меду, другая в патоке…
— Нет, не трактир, —
улыбаясь, сказал ему маклер. — Это такое место, куда по вечерам сбираются купцы меж собой побеседовать и повеселиться. Самые первостатейные там бывают и
господа тоже. В карты играют… Умеете ли в карты-то?
— Слава
Господу Богу и Пречистой Владычице Богородице, что было у вас все по-хорошему… Устали, поди, с дороги-то? — прибавила она, приветно
улыбнувшись. — Ступайте, матери, с Богом, девицы, отдохните, спокойтесь,
Господь да будет над вами. Подите.
— И самое бы хорошее дело, матушка, —
улыбаясь не то лукаво, не то весело, молвила Фленушка. — Эка подумаешь, каким тебя
Господь разумом-то одарил!.. Какая ты по домоводству-то искусная!.. Любую из матерей возьми — целу бы неделю продумала, как бы уладить, а ты, гляди-ка, матушка, только вздумала, и как раз делу свершенье!.. Дивиться надо тебе!..
И вот вдруг этот
господин встречается, когда я всего менее его ожидал встретить; он
улыбается мне, снимает шляпу и совершенно дружески говорит: «Bonsoir».
— Ну-с,
господа, кто водку пьет, милости просим. Прапорщики не пьют, — прибавил он
улыбаясь Володе.
— Да, — произнес,
улыбаясь, Рациборский, — оно всегда дорого, — и не спеша добавил: — Позвольте попросить вас,
господин Розанов, в мою рабочую комнату.
Швейцар
улыбнулся, как
улыбаются старые люди именитых
бар, говоря о своих новых хозяевах из карманной аристократии.
— Нет, бог с ним! Что, я и свое ем, — сказал он,
улыбнувшись, и затем, поклонясь
господам, отправился к себе в избу.
— Я там сидел под столом. Не беспокойтесь,
господа, я все ваши шаги знаю. Вы ехидно
улыбаетесь,
господин Липутин? А я знаю, например, что вы четвертого дня исщипали вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать.
— А! это ты,
господин Желваков! милости просим,
господин Желваков! прошу садиться,
господин Желваков! — молвил его высокородие, кротко
улыбаясь.
Звали «
барин», смотрели ласковыми глазами, умиленно
улыбались на мои ребяческие выходки.
— Ну вас к ляду с вашим
барином, — лукаво
улыбнулась Ириша. — Урвалась на минутку. Семь-ка, [А ну, давай, ну-ка.] думаю, посмотрю, не завел ли мой Яков какую ни на есть зазнобушку. Испытать захотела, словам-то мужчин тоже верить, ох, погодить надо.
Рыжий
господин самодовольно
улыбнулся.
— Ваш губернатор,
господа, вообще странный человек; но в деле князя он поступал решительно как сумасшедший! — сказал он по крайней мере при сотне лиц, которые в ответ ему двусмысленно
улыбнулись, но ничего не возразили, и один только толстый магистр, сидевший совершенно у другого столика, прислушавшись к словам молодого человека, довольно дерзко обратился к нему и спросил...
— Пожалуйте,
господа, в дом, — сказал он,
улыбаясь. — Я сейчас, сию минуту.
— Нет, это он так, давал мне свой посмотреть,
господин профессор, — нашелся Иконин, и опять слово
господин профессор было последнее слово, которое он произнес на этом месте; и опять, проходя назад мимо меня, он взглянул на профессоров, на меня,
улыбнулся и пожал плечами, с выражением, говорившим: «Ничего, брат!» (Я после узнал, что Иконин уже третий год являлся на вступительный экзамен.)
— Заходите еще когда-нибудь,
господа, нас еще, говорят, только в будущем месяце погонят, — и снова он как будто
улыбнулся.
— А
господь его знает, совсем и не разберешь, как он решил; а я вовсе не болтун, я дело говорю: он даже и не решал, а только на все мои рассуждения
улыбался, но такой улыбкой, как будто ему жалко меня.
— Ей-Богу,
господа, жандармы!.. Кому же больше? — смущенно
улыбаясь, прошептал Анцыфров.
Господин конфузится, неловко
улыбается и, нечего делать, вытаскивает добавочные деньги.
— Допросите его, пожалуйста, хорошенько. Мне тоже кажется что-то в этом роде, — отвечала, слегка
улыбаясь и позируя своим стройным станом, Алина. — А между тем я вам скажу,
господа, что уж мне пора и домой, в Павловск: я здесь и не обедала, да и детей целый день не видала. Не приедете ли и вы к нам сегодня, Горданов?
Она подсела к мужу — и, дождавшись, что он остался в дураках, сказала ему: «Ну, пышка, довольно! (при слове „пышка“ Санин с изумлением глянул на нее, а она весело
улыбнулась, отвечая взглядом на его взгляд и выказывая все свои ямочки на щеках) — довольно; я вижу, ты спать хочешь; целуй ручку и отправляйся; а мы с
господином Саниным побеседуем вдвоем».